А. Э. Петросян
10.09.2006
Странные люди – ученые. На каждом шагу они твердят о незыблемых основаниях своих выводов и непробиваемой броне приводимых аргументов, а сами – стоит только зазеваться легковерной аудитории – потчуют ее грубой смесью наивных заблуждений и необузданной фантазии. Это касается не только амбициозных недоучек, которые с трудом отличают разумное от безумного, но и глубоких умов, сумевших проникнуть в тайны мироздания.
Оставим в покое шарлатанов от науки. В конце концов главное для них – присосаться к благам, которые она им может дать. А какими путями достичь этого – не так уж и важно. Забудем и о многочисленной армии серой посредственности. Она приходит в науку как на поденную работу и готова уцепиться за любой повод захватить внимание аудитории. И ничего, что ненадолго. Калиф на час – в своем роде тоже калиф, а минута счастья лучше, чем вечность забвения. Ограничимся гениями, которых вроде бы трудно заподозрить в суетности и пристрастии к тленному, быстро преходящему. Уж они-то наверняка должны быть проницательны во взгляде и основательны в суждениях.
Среди этих гениев особенно выделяется монументальная фигура Ньютона. Его вклад в науку велик и бесспорен, а некоторые даже видят в нем отца современной физики. Он стремился постичь сокровенное и расшифровать письмена, заложенные в природу богом. Такой ум вряд ли мог быть поверхностным и беспечным. Но дело не только в этом.
Хорошо известен афоризм, принадлежащий Ньютону: “Hypotheses non fingo” (“Гипотез не измышляю”). Тем самым он подчеркивал, что твердо стоит на почве фактов и чурается слишком большого разгула фантазии. Правда, кое-кто до сих пор считает эти слова литературным преувеличением, не сомневаясь, что Ньютон сначала формулировал гипотезы и лишь затем проверял их на опытном материале. Но, как бы то ни было, его афоризм весьма точно характеризует стиль его работы – по крайней мере в части, касающейся “Математических начал естественной философии”.
Конечно, Ньютон, как и другие ученые, прибегал к гипотезам. Но он старался не подменять ими прочно установленные факты и хорошо подкрепленные обобщения. Еще четверть века назад мне удалось доказать, что его закон тяготения, в отличие от идей предшественников (скажем, флорентийского академика Борелли) или формулы спорившего с ним за приоритет Гука, был не просто догадкой – пусть и вполне логичной и правдоподобной, – а последовательным выводом из признаных начал и надежных фактов той эпохи (см., напр.: Петросян А.Э. Метод “Капитала” и ньютоновская механика // Философские науки. 1983. № 6). И в этом смысле Ньютон был образцом, на который равнялись не только математики и физики, но и естествоиспытатели (как Дарвин) и даже философы (как Кант и Гегель).
Однако тот же Ньютон буквально преображался, когда приступал к библейским сюжетам. Кто-то подсчитал, что посвященные им рукописи ученого содержат тысячи страниц и более миллиона слов. Полагая, что Священное писание таит в себе божественные послания, Ньютон детально разбирал его текст и пытался найти в нем сокровенный смысл. Он искренне верил во второе пришествие Христа и установление тысячелетнего царствия божьего на Земле и при этом надеялся, что, благодаря своим заслугам, тоже удостоится места среди святых, которым поручат править миром.
Отсюда ясно, что конец света был для Ньютона очевидным фактом, хотя и несколько отсроченным. И то, что он занимал ученого в качестве темы исследования, совсем не удивляет. Странно другое – то, как непринужденно и незатейливо Ньютон с ней обращался, не утруждая себя ни каким-либо анализом, ни серьезными доводами.
Что именно писал об этом Ньютон – выяснилось совсем недавно. Несколько лет назад историк науки из Королевского колледжа в Галифаксе (Канада) С. Снобелен обнаружил рукопись Ньютона, которая более двухсот лет пролежала в доме герцога Портсмутского, в звтем (в 1936 г.) была продана с аукциона Сотби иракскому знатоку семитских языков А. Йегуде. Тот завещал рукопись Еврейской национальной библиотеке, и, попав в Иерусалим, она пылилась в архивах Еврейского университета, пока на нее не наткнулся Снобелен. Каково же было его удивление, когда он понял, что в ней содержатся ньютоновы вычисления даты конца света.
Какой линии придерживался в своих рассуждениях Ньютон?
Оказывается, чрезвычайно простой. Из книги пророка Даниила явствует, что весьма критическим является временной промежуток в 3,5 года. “А десять рогов значат, – говорится там, – что из этого царства восстанут десять царей, и после них восстанет иной, отличный от прежних и уничтожит трех царей, и против Всевышнего будет произносить слова и угнетать святых Всевышнего, даже возмечтает отменить у них праздничные времена и закон, и они преданы будут в руку его до времени и времен и полувремени” (7:24, 25). Нечто подобное можно найти и в Откровении Иоанна Богослова. Если принять, что год состоит из 360 дней (небольшое упрощение ради округления), выходит, что этот промежуток охватывает 1260 дней. Между тем древние нередко отождествляли дни с годами. Стало быть, в действительности речь должна пойти о 1260 годах, а не днях. А значит, конец света наступит через 1260 лет.
Но возникает естественный вопрос: после чего? Что является отправной точкой? К чему надо прибавить 1260 лет, чтобы получить дату конца света?
Понятно, что исходным пунктом не может быть произвольная дата. Скорее она должна составить эпоху в истории человечества. А поскольку человечество ассоциировалось Ньютоном с христианской (европейской) цивилизацией, значит, и момент, с которого начинается отсчет времени до конца света, так или иначе коррелирует с какой-либо из ее вех.
Если верить Р. Вестфалу, одному из биографов Ньютона, тот выбрал в качестве такой вехи 607 г., когда византийский император Фока даровал Богифацию III титул “папы всех христиан”. Его эдикт возвысил Рим над всем христианским миром, сделав его главой всех церквей (“caput omnium ecclessarum”). Добавим к 607 1260 – и получим 1867 г. Тогда-то и следовало ожидать конца света.
Казалось бы, можно облегченно вздохнуть и радостно улыбнуться промаху Ньютона. Но не тут-то было. На случай, если это предсказание не сработает, он приготовил запасной вариант. В рукописи, найденной Снобеленом, фигурирует как особая веха и 800 г., когда папа Лев III на Рождество в соборе св. Петра в Риме возложил корону на голову Карла Великого, ознаменовав тем самым начало Священной Римской империи германской нации. 800 да 1260 дают 2060. Вот еще одна дата конца света. Она сместилась на пару столетий. Но что это значит по сравнению с вечностью? Главное – конец света остался по-прежнему непреложным математическим фактом.
Вы в недоумении? Я тоже. Но не от того, что Ньютон с таким маньякальным упорством высчитывал время наступления конца света. И даже не от произвольной игры количеством дней и годов. Гораздо больше забавляет та легкость, с которой этот глубокий ум находил точку отсчета и ничтоже сумняшеся расставался с ней, как только она переставала его устраивать. Ведь, согласно последующим вычислениям, и 2060 г. не является окончательной датой. На самом деле конец света откладывается на больший срок. Он наступит лишь в 2370 г.
Поистине неисповедимы пути господни.
На фоне ньютоновских изысканий в области апокалипсиса не столь удручающими кажутся умствования других ученых. Даже фоменковская “новая хронология” выглядит забаррикадированной квазинаучными рассуждениями и множеством притянутых за уши фактов. То ли Ньютон был слишком прямодушен, то ли нынешние его коллеги научились лучше маскировать ущербность своего “отхожего промысла”.
Так и хочется сказать: ребята, не отходите далеко от своего поля; работайте там, где вы, действительно, при деле, с тем, что вы хорошо понимаете и с чем вам по силам справиться. Только знать бы, где оно – это поле; какое – твое, а какое – нет. Вот решишь, что, наконец-то, нашел его; вспашешь – а там одни камни, семена не прорастают.